Швейцария

Туризм - Достопримечательности

Гштад— это даже не заштатный городишко. Это всего лишь деревня с двумя тысячами жителей. Но в Швейцарии деревня зачастую может заткнуть за пояс иной город. Скажем, одна такая деревня, Санкт-Мориц, дважды была столицей Олимпийских игр. Гштад претендует на звание музыкальной столицы страны.
Скрипичный ключ
Уютно устроившийся на километровой высоте в одной из долин альпийского района Саненлэнд, город весь как бы пропитан музыкой и, словно магнит, притягивает музыкантов разных направлений из близких и далеких стран.

Именно здесь бросил якорь своего фестиваля классической музыки великий Иегуди Менухин. Сейчас этот ежегодный фестиваль проходит под патронажем Гидона Кремера, одного из выдающихся «выпускников» отечественной скрипичной школы.

В минувшем году на протяжении семи недель звучали произведения Шуберта, Шостаковича, Мендельсона, Брамса. Все деревенские отели Гштада (кроме двух пятизвездных здесь целая гроздь менее звездных гостиниц) были забиты мировым бомондом.

Когда мы приехали сюда сразу после окончания действа, в витринах еще стояли портреты Кремера, обрамленные свитками нот, и казалось, еще не угасло эхо великой музыки.

Похоже, в Гштаде музыка звучит всегда — либо вокруг, либо внутри тебя. Строгую классику здесь сменяют завораживающие ритмы кантри, потом фестиваль киномузыки — фильмы озвучивают не фонограммы, а живой оркестр. А там уже подоспел фестиваль народной музыки: фальцетные переливы неподражаемого пастушеского пения — йодля, аккордеоны, свирели.

Немыслимой длины деревянные альпийские рога перемежались с настоящими рогами живых коров, полноправно участвующих в церемониальном проходе и вплетающих в эту симфонию звон колокольцев.

Коровье соло на таком колокольчике хорошо слушать, поднявшись в подвесной кабинке по канатной дороге на гору Эгли. Выше по склону видишь упитанных рыже-белых производительниц самого высокосортного молока, пощипывающих ослепительно зеленую траву. Но вот что-то привлекло внимание одной из них, и она с неожиданной прытью галопом пустилась по склону вниз. В альпийской тиши раздалась весьма бравурная мелодия, правда, с несколько рваным ритмом.

Конечно, в этих краях, как и повсюду в Швейцарии, существует своя легенда. Она гласит, что, создавая эту страну, Господь опустил на землю длань, и ладонь его образовала Гштад, а пальцы — пять долин вокруг него. Может, оно так и было, только с птичьего полета Гштад своей извивающейся центральной и выгнувшимися боковыми улицами показался мне большим скрипичным ключом.

Арфа. Сырная
Когда Руди Верен вышел из своего шале и заиграл на аккордеоне, плавная мелодия вплелась в беззвучие альпийских лужаек, а затем полетела куда-то выше, к далеким пикам. Это был уже второй музыкальный инструмент, оказавшийся в его руках за те часы, что мы провели в его шале, — но об этом чуть ниже.

Его шале стоит на вершине горы Эгли. Вообще словом «шале» здесь, как я заметил, именуют практически любое деревянное здание — главное, чтобы крыша была распластана под тупым углом. Эти крыши напоминают крылья птиц, готовых взлететь.

Есть шале роскошные, в несколько этажей, есть скромные, но гордящиеся своим возрастом, подобно вот этому, принадлежащему Руди. Темно-коричневому сооружению 266 лет, но оно, похоже, простоит еще не меньше. Кстати, в деревне Санен довелось видеть шале вдвое старше.

Руди называет это свое хозяйство «верхней фермой» — в дополнение к «средней» и «базовой», куда по мере наступления холодов он перемещается вместе со стадом. Здесь у него сыроварня, тут он проводит летние месяцы, присматривая за двумя десятками своих коров и готовя знаменитый альпийский сыр.

... Огромный медный чан висит над открытым огнем.
— Сюда я налил вечернее и утреннее молоко, — рассказывает Руди. — Вначале нагрел его до 32 градусов, потом добавил сыворотку — ее мы получаем из желудка телят. Через полчаса молоко сделалось плотным, как йогурт. И здесь в дело идет арфа, — с улыбкой продолжает Руди, демонстрируя металлическое приспособление со струнами, действительно похожее по форме на означенный музыкальный инструмент. — У нас она называется «сырной арфой», — добавляет он, — ею хорошо расчленять плотную массу, которую затем полчаса надо размешивать. Потом вновь в течение получаса подогреваем до 52 градусов, а вот сейчас как раз и будем эту массу извлекать из чана...

Он опускает на дно чана марлевое полотнище, легкими движениями довольно долго орудует в горячем месиве обеими руками, с другой стороны полотнище подхватывает помощница.

Подняв края марли, Руди скручивает концы и легко перебрасывает тюк на стол рядом в заготовленную форму пластмассовый круг с высокими стенками. Оттуда стекает беловатая жидкость. Вначале прикрывает марлевый мешок крышкой, потом для более полного отжима опускает гнет — рычаг с веревкой и грузом.

— А теперь, — продолжает Руди, — оставим будущий сыр на десять часов в покое, чтобы потом на двое суток поместить в 30-процентный солевой раствор, а после этого отправить в погреб.

Но и здесь мы его не бросим без внимания, каждые три дня поверхность надо смачивать соленой водой — для дезинфекции и придания головке аппетитного товарного вида.

А дальше надо принимать решение: какой сыр мы хотим получить — трех месячный «молодой», шестимесячный «зрелый» или двух- или трехлетний «хоблкезе» («рубаночный сыр»).

В объяснение странного последнего названия Руди берет в руки лежащую голову сыра, достает инструмент, как две капли воды походящий на рубанок, и острым лезвием состругивает тончайшие пластинки.

— Угощайтесь, пожалуйста, — приглашает он, — и сравните с молодым и зрелым... Не будем же мы ждать, когда поспеет тот, что мы с вами готовили сегодня...

Владимир Житомирский